
«Возможная любовь»
Невозможное возможно
В прокат вышла «Возможная любовь» — первый за восемь лет фильм Ли Чан Дона, который принес ему приз за лучшую режиссуру на прошедшем Венецианском кинофестивале. Режиссёр, за которым закрепилась репутация метафизика, снял почти документальную драму о массовых увольнениях. Почему корейское кино стало одной из главных территорий критики капитализма и что происходит с человеком, когда от него отказывается рынок труда, разбирает социолог и исследователь кино Карен Аванесян.
Две супружеские пары знакомятся на похоронах. Хоронят рабочего, который не пережил увольнения. В стороне от родни стоит женщина с камерой. Она снимает фильм о сокращённых и пришла сюда за материалом. Ли Чан Дон начинает со съёмки чужого горя. На похоронах уже возникает вопрос, который будет занимать его весь фильм. Что происходит с уволенным человеком, когда его жизнь становится материалом для чужого рассказа?

Хо Сока уволили после жестоко подавленной забастовки. Его избили, товарищи в решающий момент разбежались. За два года он так и не восстановился физически и эмоционально. Семью держит его жена Ми Ок. Она продолжает работать на фабрике и помогает замкнувшемуся мужу поддерживать связь с внешним миром. Документалистка Е Джи хочет сделать супругов героями своего фильма. Её богатый муж Сан У относится к проекту со скепсисом, близким к цинизму. Дружба женщин приводит обе пары в приморский дом Е Джи и Сан У. Во время совместного отпуска Хо Сок даёт интервью, от которого прежде отказывался, а Ми Ок сближается с хозяином дома. В этих обстоятельствах вопрос о том, ради чего Е Джи снимает свой фильм, становится острее.
Последствия безработицы видны в ссутуленных плечах Хо Сока и нервной, вымотанной пластике его жены. Увольнение меняет не только материальное положение человека, но и способ, которым тот воспринимает себя. В обществе, где место работы отвечает на вопрос «кто ты», сокращение отнимает доход, статус, распорядок, круг общения и основания для самоуважения. В случае Хо Сока оно разрушает ещё и веру в коллектив, который должен был его защитить. В марксистской традиции это называется отчуждением. Человек соотносит собственную ценность с товарной оценкой своего труда. Компания признала Хо Сока лишним, и он продолжает судить о себе её глазами.
Ли Чан Дон показывает это через неспособность героя вступить в коммуникацию. Хо Сок долго не может дать Е Джи интервью и вообще говорить о своей травме. К монологу о забастовке зритель подходит после затянувшегося молчания героя. Ожидание этого рассказа делает его сильнейшей сценой фильма и определяет восприятие страшных подробностей. К собственным воспоминаниям Хо Сок возвращается с трудом. Ему приходится отделять их от навязанной роли пострадавшего. Наконец он говорит о пережитом перед камерой Е Джи. Документалистка получает материал для своего фильма и власть над дальнейшей судьбой чужого откровения.

Для Е Джи поминки и детский праздник становятся поводами продолжить съёмку. Даже вечерний бокал не отделяет её работу от личного общения. Она слишком быстро устанавливает дружеский тон, называет близостью отношения, которые ещё не успели стать такими, и продолжает снимать в моменты, когда сопереживание скорее требует отложить камеру. Искренность сочувствия совместима с властью над съёмкой. Е Джи определяет её начало и конец, задаёт вопросы героям. Герой получает возможность говорить, но теряет право распоряжаться собственными словами.
В этом смысле увольнение и съёмка образуют в фильме смысловую параллель, хотя было бы ошибкой объявлять их равнозначными формами классовой эксплуатации. Компания извлекает из человека труд, а затем отказывается от него как от издержки. Документалистка побуждает к откровению, которое способно дать её фильму общественный резонанс. Увольнение лишает человека материального фундамента жизни. Участие в съёмке создаёт риск утраты контроля над собственным рассказом. При всей разнице последствий чужой труд и личный опыт используются для целей тех, кто ими распоряжается.
Классовая граница становится особенно заметной на приморской вилле Сан У. У Маркса есть наблюдение: маленький дом удовлетворяет всем требованиям к жилью, пока соседние дома так же малы, но стоит рядом вырасти дворцу, и он превращается в жалкую хижину. Ли Чан Дон меняет только точку, откуда на это смотрят. Ми Ок ещё не вернулась к себе, а её жизнь уже съёжилась: контраст работает прямо на вилле, где время никто не делит на смены и где свобода хозяев распоряжаться собой оказывается изнанкой её собственных лет на фабрике и рядом с замкнувшимся мужем. Классовая зависть начинается не с желания завладеть отдельной вещью. Она рождается из сравнения, которое меняет ценность всего, что у тебя уже есть.

Отсылка к «Декалогу» восходит к замыслу картины. На одном из этапов «Возможная любовь» была связана с международным проектом современных вариаций на цикл Кшиштофа Кесьлёвского, хотя итоговый фильм стал самостоятельным и не пересказывает сюжет десятого эпизода. В титрах сохранилось посвящение «Декалогу 10» Кесьлёвского и его соавтора Кшиштофа Песевича. Ли Чан Дон обращается к принципу их цикла. Герои сталкиваются с христианской заповедью в повседневности, и следовать её простому требованию мешает социальное устройство жизни. Десятая заповедь «не желай ничего, что у ближнего твоего» касается желания обладать чужим имуществом. В обиходе её передают словами «не завидуй».
В богатых друзьях Ми Ок притягивают дом, достаток, телесная уверенность и образ жизни, в котором не приходится оправдывать каждую минуту свободы. Ми Ок легче сблизиться с Сан У на почве сексуального влечения, чем преодолеть классовую дистанцию в дружбе. Разница в их положении сама усиливает это желание. Е Джи тоже хочет получить недостающий ей опыт чужой жизни. Близость с супругами даёт ей доступ к их травме и материал для фильма. В этом стремлении присвоить чужое проявляется её собственная зависть. Поэтому христианская заповедь не звучит как моральный приговор. Фильм спрашивает, возможно ли не желать чужого в мире, где безопасность, свобода и право на спонтанность распределены неравномерно от рождения и статуса. У Кесьлёвского и Песевича заповеди становились испытаниями повседневности; Ли Чан Дон переносит тот же вопрос в классовое общество. Он не отменяет личной ответственности, но показывает материальные условия, при которых зависть воспроизводится снова и снова.
Тем сложнее устроено заглавие. Любовью в фильме называются по меньшей мере четыре разные формы отношений. Есть супружеская связь Ми Ок и Хо Сока, истощённая травмой, но не уничтоженная ею. Есть неудавшаяся рабочая солидарность, воспоминание о которой причиняет Хо Соку почти физическую боль. Есть классово окрашенное влечение Ми Ок к Сан У. Наконец, есть убеждение Е Джи, что приблизиться к героям фильма — значит попытаться их полюбить. Ни одно из этих чувств не приносит чистого освобождения: желание быстро оборачивается формой обладания, а забота и сочувствие неизбежно несут в себе эгоизм наблюдателя. У Ли Чан Дона любовь тоже подвержена влиянию рынка и съёмки. Она возможна только внутри уже повреждённых отношений, как отказ окончательно определить другого через его функцию, травму или полезность.

Разговор о корейском контексте здесь необходим. Корейская массовая культура за последнее десятилетие сумела сделать классовый конфликт одним из наиболее узнаваемых языков глобального экрана. В «Паразитах» его показывают через архитектуру дома. В «Игре в кальмара» долговая зависимость становится основой зрелища. Пак Чхан Ук в «Методе исключения» доводит конкуренцию за рабочее место до гротеска. Жанровая форма смягчает болезненность этого опыта и делает корейскую историю понятнее мировой аудитории.
Память о потере работы и подавлении протестов определяет корейский контекст фильма. Кризис 1997-го года сделал массовые увольнения коллективной травмой, а жестокий разгон забастовки на заводе SsangYong в 2009-м стал одним из её самых тяжелых символов. В «Возможной любви» узнаются последствия этого разгона, хотя события фильма выходят за рамки реконструкции одного протеста. После вытеснения рабочих с завода государство и компания могут считать забастовку завершённой. Для Хо Сока случившееся сказывается на семейной жизни и способности говорить. Эта продолжительность страдания интересует Ли Чан Дона.
Социальная острота «Возможной любви» продолжает интерес Ли Чан Дона к метафизическим вопросам. В его прежних фильмах они тоже возникали из общественных отношений. Корейская история определяла личную катастрофу героя «Мятной конфеты». В «Оазисе» возможность любви зависела от социальной изоляции героев. Классовая нетерпимость в «Пылающем» принимала форму детективной интриги. Ли Чан Дон и прежде соединял поэтическое кино с социальной критикой. В новом фильме он сразу называет историческую причину страдания, к которой раньше часто подводил зрителя постепенно. Но, обозначив её, фильм всё равно движется от социального факта к нравственной неопределённости.
Поэтому похороны, с которых начинается «Возможная любовь», задают не только сюжет, но и этическое устройство картины. Компания уже превратила рабочего в издержку; теперь камера готова превратить последствия этого решения в рассказ. Между этими операциями остаётся человек, который не совпадает ни с должностью, ни со статусом жертвы, ни с отведённой ему ролью героя документального фильма. Любовь возможна не потому, что в человеке существует неприкосновенная территория, недоступная экономике и изображению. Такой территории фильм не обнаруживает. Возможность любви возникает там, где один человек отказывается считать, что уже понял другого до конца.