«Безумный Пьеро»

В финале «Безумного Пьеро» герой Жан-Поля Бельмондо Фердинанд красит лицо синим, обматывает голову динамитом и подносит огонь. В последнюю секунду передумывает, но поздно. Так Годар прощается с фильмом. Со всем кинематографом он обходится не иначе: берёт любую форму, поджигает, любуется и идёт дальше.

Классический фильм Жан Люка Годара «Безумный Пьеро» выходит 11 июня в российский прокат благодаря «Иноекино» на французском с русскими субтитрами и в новом закадровом переводе. Повод вернуться к режиссёру, с которым у меня всё непросто.

Выдающийся [то есть выбивающийся из ряда] статус я признаю давно. Но близким всё это мне так и не стало. Большинство моих друзей и читателей знает, что с Годаром у меня сложная арифметика. «Презрение», «Банда аутсайдеров» и «Жить своей жизнью» вызывают восхищение. «На последнем дыхании» видится фильмом, который, когда-то поменяв кино, безбожно устарел. «Альфавиль» и «Спасай кто может» терплю с трудом. Автор переписал киноязык, спорить не о чем. Просто его философия и попытки модернизировать рассказ через слом нарратива мне далеки почти всегда.

Каждый заход на территорию жанра или стиля сделан лишь затем, чтобы его сломать.

И «Безумный Пьеро» оказывается тем редким случаем, где этот метод по-настоящему живёт. Фердинанд бросает скучный буржуазный Париж, уезжает с Марианной, и роуд-муви про беглецов разворачивается в кровавую, нежную и бессвязную поэму на пути к Средиземному морю, где всегда есть надежда и бесконечность. Картина не соблюдает ни одного жанрового канона и не собирается. Захотелось — и герои стали Бонни и Клайдом [они были сняты позже, но архетипы, архетипы!]. Захотелось — и запели с танцами прямо на дороге. Захотелось — и разыграли перед туристами сценку про вьетнамскую войну. Каждый заход на территорию жанра или стиля сделан лишь затем, чтобы его сломать.

Цвет кадра здесь важнее психологии: алые и синие пятна задают эмоцию сами, и знаменитое «это не кровь, это красное» работает буквально [а вы правда думали, что Тарантино оригинален???]. Персонажи то и дело оборачиваются к камере и заговаривают со зрителем. Нарратив у Годара превращается в конструктор драматургической динамики фильма, который отдаётся этой свободе с заразительным азартом.

То, что один раз работает как эксперимент, во второй оборачивается экскрементом.

Беда в том, что отдаваться такому кино в долгосрочной перспективе может быть сложно. То, что один раз работает как эксперимент, во второй оборачивается самоэксплуатацией. «Безумный Пьеро» и есть тот самый первый раз. Чего не скажешь о более поздних работах автора, в которых он бездушно повторяет игры в нарратив ради нарратива.

Не мой режиссёр. Но за этот фильм — самые искренние аплодисменты.