«Сообщите матери»

Целое поколение осталось без матери. И отправилось её искать. «Amma Ariyan» / «Сообщите матери» — тихий шедевр индийского кино, который, раздвигая границы киноязыка, рисует портрет поколения и эпохи, но говорит о вечных вещах.

Отреставрированную в 4K копию впервые показали в Канне, в программе «Каннская классика». Сейчас фильм идёт на болонском Il Cinema Ritrovato, в том самом городе, где его и восстановили: эту работу провёл Film Heritage Foundation в лаборатории L'Immagine Ritrovata. Британский институт кино когда-то внёс эту картину в топ-10 величайших индийских фильмов. Последняя работа Джона Абрахама вышла в 1986 году и представляет собой радикальный эксперимент над языком кино в попытке запечатлеть социальную реальность Индии 80-х. Поэтому величие работы в том, что она ещё и работает как документ времени. Снятая вскладчину левым киноколлективом, на рупиевые пожертвования [модное слово — краудфандинг] со всей Кералы, картина и сама стала уцелевшим обломком той эпохи.

Пролог фильма лаконичен. Юноша прощается с матерью перед отъездом в Дели и обещает ей писать. По дороге он видит у обочины тело неизвестного, снятого с дерева, и в мёртвом лице мелькает что-то смутно родное. Пурушан бросает Дели и одержимо пускается опознавать погибшего. Тот оказывается Хари, барабанщиком и левым активистом с расплывающимся, спорным лицом: для одних замкнутый неудачник, для других стойкий революционер. Чтобы донести весть его матери, Пурушан идёт через всю Кералу, и по пути к нему пристают всё новые знавшие покойного, пока горстка не разрастается в толпу. Из их разрозненных воспоминаний проступают наксалитские [последователи марксизма в Индии] годы, полицейские избиения молодёжи, усталость и крах вооружённого сопротивления.

Но фильм держит совсем не сюжет, который в какой-то момент уходит даже не на второй, а на третий план. Главное здесь — небывалая для своего времени работа с языком кино. Начинается картина почти как поэзия: проводы, прощание с матерью, дорога, тягучие выразительные планы. Настраиваешься на поэтический реализм, свойственный фильмам Сатьяджита Рая. Но дальше Абрахам переходит на документальную интонацию, вплетая в игровые сцены живую хронику керальских протестов, дёргая камеру, ломая монтаж и линейность повествования. Личность Хари не дана прямо, её собирают задним числом из обрывочных свидетельств тех, кто его знал, и каждый помнит будто другого человека, так что единого портрета не выходит вовсе.

Сквозь весь фильм проходит образ матери. Каждый, кто вливается в это шествие, сперва прощается со своей; а идут они к чужой, чтобы сообщить ей о самоубийстве сына. Это поколение осиротело в самом широком смысле: его дело проиграно, идеология больше не греет, отцовские слова обесценились. Держит этих людей вместе одно: общая утрата и та единственная, к кому ещё можно прийти.

А потом узнаёшь, как умер сам Абрахам, и всё отзывается иначе. В мае 80-го, год спустя после премьеры, он сорвался с крыши дома после застолья в Кожикоде. В больнице его не узнали, помощь запоздала, и наутро его не стало; было ему 49 лет. Тот самый актёр, что в кадре склоняется над телом Хари, спустя год опознавал в морге своего режиссёра. Неопознанный мёртвый из его последней работы стал его собственной судьбой.

А в финале всё идёт по нарастающей: кажется, катарсис уже случился, но последние минуты уводят ещё выше, в разговор о жизни, смерти и судьбе. И на самом пике, когда сильнее некуда, Абрахам одним движением опрокидывает фильм в метареальность. Каким именно — рассказывать нельзя. Скажу одно: на последней секунде заглавие перестаёт быть про экранных героев, и сообщить матери предстоит тебе.